[bookanier]

Роберт Уильям Сервис (Канада)
Из книги Зов Юкона



Сервис Р.У. Зов Юкона / Перевод с английского (М.: Водолей, 2018). — 448 с.


Роберт Уильям СЕРВИС — Баллады (Перевод с английского Евгения Витковского) // Toronto Slavic Quarterly, No. 3 (Winter 2003). Читать html

Роберт Уильям СЕРВИС — Баллады (Перевод с английского Евгения Витковского) // Toronto Slavic Quarterly, No. 5 (Summer 2003). Читать html

Цитата: Ленин спит в саркофаге, реют красные флаги, и трудяги, к плечу плечом, Словно крысы, входя — ищут нюхом вождя, прощаются с Ильичом. Смотрят пристально, чтоб бородку и лоб в сердце запечатлеть: Вобрать до конца в себя мертвеца, который не должен истлеть. Серые стены Кремля темны, но мавзолей — багров, И шепчет пришлец из дальней страны: «Он не умер, он жив-здоров». Для паломников он мерило, закон, и символ, и знак и табу: Нужно тише идти: здесь спит во плоти их бог в хрустальном гробу. Доктора в него накачали смолу — для покоя людских сердец, Ибо если бог обратится в золу, то и святости всей — конец.

БАЛЛАДА О ГРОБНИЦЕ ЛЕНИНА

Это слышал я в баре у Кэйси:
Савецкаво парня рассказ,
Что свалил с Лубянки для горькой пьянки,
И сумел добраться до нас,
От кровавой звезды уволок во льды
Шрам да выбитый глаз.

Ленин спит в саркофаге, реют красные флаги, и трудяги, к плечу плечом,
Словно крысы, входя — ищут нюхом вождя, прощаются с Ильичом.
Смотрят пристально, чтоб бородку и лоб в сердце запечатлеть:
Вобрать до конца в себя мертвеца, который не должен истлеть.
Серые стены Кремля темны, но мавзолей — багров,
И шепчет пришлец из дальней страны: «Он не умер, он жив-здоров».
Для паломников он мерило, закон, и символ, и знак и табу:
Нужно тише идти: здесь спит во плоти их бог в хрустальном гробу.
Доктора в него накачали смолу — для покоя людских сердец,
Ибо если бог обратится в золу, то и святости всей — конец.
Но я, тавариш, нынче поддал, и открою тебе секрет,
Я своими глазами это видал — других свидетелей нет.

Я верно служил Савецкай стране — чекистом и палачом,
Потому в живых оставаться мне все одно не дадут нипочем;
Тех, кто видел такое — не оставят в покое, будь сто раз себе на уме,
За это дело только расстрела я дожидался в тюрьме.
Но сумел сбежать, а в себе держать больше тайну я не могу,
Бородой Ильича поклянусь сгоряча, разрази меня гром, коль солгу.
На Красную площадь меня занесло — поглядеть на честной народ,
На всякое Марксово кубло, что к Мавзолею прёт:
Толпится там москаль, грузин, туркмен, татарин-волгарь,
Башкир и калмык, латыш и финн, каракалпак и лопарь,
Еврей, монгол, киргиз, казах; собравшись из дальних мест,
Толпа стоит со слезами в глазах, этакий ленинский съезд.
Сколько лет прошло, а их божество закопать еще не пора,
Они — будто плакальщики того, кто умер только вчера.
Я видел их, бредущих в тоске — кротко шепча слова.
У меня, понятно, плясала в башке — водка, стакан или два.
Шла, как всегда, людская чреда, обыденная вполне,
Но с трудом в этот миг удержал я крик, ибо призрак явился мне.
Да, меня отыскал этот волчий оскал: таков был только один,
Никто иной, как зарезанный мной князь Борис Мазарин.

Ты не думай так, что мне б не в кабак лучше пойти, а к врачу,
У алкаша тоже есть душа, я спиртом ее лечу.
Без выпивки мне забыть не дано служение делу зла,
За мной бегущие, как в кино, лица людей и тела.
Но страшнее всех этот черный грех, позабыть я пытаюсь зря,
То, как был убит Борис Мазарин, верный слуга царя.

Его, дворянина, мы взяли врасплох: нам повезло однова.
И мать, и сына, и дочек всех трех прикончили мы сперва;
Мы пытали его, твердя — «Говори!», а он молчал: ишь, каков!
Тогда мы распяли его на двери остриями грязных штыков.
Но он с презрением бросил нам: «Чертово шакальё!
Сто к одному вас я возьму, сгину за дело своё!»
И я задрожал, и ему кинжал в глотку воткнул до конца,
Чтоб затем, в тюрьме, утопить в дерьме готового мертвеца;
Конец казаку, да и всей родне, и они б воскресли навряд…
Только князь шагает прямо ко мне, и местью глаза горят.
(Может, это бред, может, пьяный вздор моей головы дурной?)
Так я увидал мерцающий взор человека, убитого мной.
И в огне его глаз я прочел приказ, он короток был и прям:
Безвольный, тупой, я слился с толпой, скорбно ползущей к дверям.
Не знаю, реален он был иль мним, но строго за ним в аккурат —
Все шел я за ним, все шел за ним, и скоро вошел в зиккурат.

Там свет всегда холоднее льда, и дует вечный сквозняк.
Спотыкаясь, в поту, как в пустоту я сделал по лестнице шаг.
Я кричал бы, да горло сухостью сперло и, его не найдя руки,
Подумал — нет, уж какой там вред способны творить мертвяки!
Увы, надеждам моим вопреки, он сам нащупал меня
Плечо мое зажала в тиски костлявая пятерня.
Не казак удалой, а череп гнилой, проломлен высокий лоб...
Вот и зал, где Ленин лежал, нетленен, всунут в хрустальный гроб.

Ступив за порог я все так же не мог ни вырваться, ни упасть:
Будто клешня вцепилась в меня его ледяная пясть.
Вспоминать не хочу, как к Ильичу мы подошли наконец,
Жестом недобрым к собственным ребрам вдруг потянулся мертвец,
Затрещала рубашка, кости хрустнули тяжко, а потом единым рывком,
Из груди, смеясь, выхватил князь сердца кровавый ком…
Кабы просто ком бы!.. Как выглядят бомбы — я узнал на своем веку.
А он хохотнул, и БОМБУ метнул… прямо в ленинскую башку.
За вспышкой слепящего огня раздался бешеный рев,
И мир обрушился на меня, он стал кровав и багров.
Потом — и вовсе исчез во тьме; я очнулся, едва живой,
Не то в больнице, не то в тюрьме свет мерцал над моей головой;
А рядом призрачная орда ворочалась тяжело,
Из всей толпы в мавзолее тогда одному лишь мне повезло.
Твердили, что все это было во сне — а сны, понятно, не в счет, —
Но по их глазам было ясно мне, что я назначен в расход.

С Лубянки в итоге я сделал ноги, да не о том рассказ,
Не прими за брехню, но я объясню, как дела обстоят сейчас.
Гепеу закон охраняет свой, ему никогда не спех;
Мавзолей на ремонте, так не впервой: он снова открыт для всех,
Там Ленин лежит на все времена — как символ, знак и табу,
И плетутся вшивые племена, благодаря судьбу:
Раз Ленин нетленен — то мир неизменен, протухнет — падет Совдеп,
А не сгнил он покуда, охрана не худо зарабатывает на хлеб.
Но к стеклянному гробу подойти ты попробуй, при этом надо учесть:
Нетленная рожа на воск похожа, но это же воск и есть!
Расскажут тебе про искусство врача, про чудотворный бальзам,
Но там — лишь чучело Ильича, уж поверь ты моим глазам.
Бомба брошена в гроб прямо в лысый лоб, это я увидеть успел.
Все гремит надо мной гул волны взрывной, — а Ленин, выходит, цел?
Я кричу, и пусть дрожит мавзолей: кто придумал такую дрянь?
Не веришь — времени не пожалей, пойди туда, да и глянь.
Ты решил — смутьян безумен и пьян… Нет, я не полезу в раж,
Рубану сплеча: там нет Ильича, там лежит восковой МУЛЯЖ.

Это слышал я в баре у Кэйси:
Савецкаво парня рассказ,
Это был пролетарий с развороченной харей
Представитель народных масс:
Ну, а если поймешь, где тут правда, где ложь —
Стало быть, в добрый час.

Роберт Уильям СЕРВИС — Советская страна (Стихи. Перевод с английского Евгения Витковского) // Сервис Р.У. Зов Юкона (М.: Водолей, 2018).

Читать html

Цитата: Я видел: бабы босиком В грязи таскали шпалы. «Камрад, теперь тебе знаком Наш подвиг небывалый! Здесь женщины горды трудом, Единый строй блюдом!

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ БРИГАДА

Попутчик оказал мне честь,
Сказал: «Твой край — Канада.
Рельсоукладчиц много ль есть
Среди подруг камрада?
Мы равенство полов блюдём,
И в коммунизм идём!

И старцы дряхлые, и детки —
Мы все — народ один.
Огромна тяга к Пятилетке
И женщин, и мужчин!
Покуда не пора в роддом —
Наш общий строй блюдом!»

Я видел: бабы босиком
В грязи таскали шпалы.
«Камрад, теперь тебе знаком
Наш подвиг небывалый!
Здесь женщины горды трудом,
Единый строй блюдом!

Цель наша — по-людски простая:
И в зной, и в холода:
Живет моя страна, мечтая
О славном дне, когда
Мир будет нами вдаль ведом
И нами же блюдом!»

Роберт Уильям СЕРВИС — Стихи (Перевод с английского Сергея Шоргина) // Сервис Р.У. Зов Юкона (М.: Водолей, 2018).

Читать html

СЫН СВЯЩЕННИКА

Он — священника сын; он в лачуге — один; он беседует сам с собой,
Когда Арктика льет свет нездешний с высот, освещая снега ворожбой,
И мороз — шестьдесят, и собаки скулят, в снег зарывшись голодной гурьбой.

«Я в Братство Полярное вписан с почти забытых времен.
Я проклял давно край Юкона — но не покинул этих сторон.
Я летней порой был иссушен жарой; я мерз, голодал зимой;
Я шел за мечтой долиной речной, за золотом шел с киркой.

В глаза мне взгляни — два раза они от снега слепли почти;
Нет пальцев у ног, и шрамом прожег щеку мне мороз до кости.
Я жизнь проиграл средь северных скал, я этой землей клеймен
Ни доллара нет; ходячий скелет; что нужно мне? — лишь самогон.

Добыча — игра в рулетку, и рядом с удачей — провал;
Я явился сюда среди сотен других; тот выиграл, я — проиграл;
Мог быть как Ледью и Кормак — но, Господи, как я слаб! —
Богатство свое растратил на водку, карты и баб.

Мы жили рыбалкой, охотой — давно, много лет назад,
И знать не знали у наших костров, что здесь, под ногами, — клад.
Еще закупали пушнину; случалось, что я засыпал
Как раз у ручья Бонанза — где после нашли металл.

Мы жили единой большой семьей, была у каждого — скво,
Жили вольно, без страха; про власть и закон не желали знать ничего;
Но тут к нам донесся такой слушок, что любого с ума сведет;
Я успел на Бонанзу прежде, чем за золотом хлынул сброд.

Были слава и грех, был открытым для всех город Доусон — вот времена!
(Хоть творил меня Бог — от макушки до ног, но внутри сидит сатана).
Шли безумной толпой — и злодей, и святой; мимо бабы пройти не могли…
И побольше навряд душ отправилось в ад из других уголков земли.

Здесь денег было — как грязи; ты — богач, а назавтра — гол.
Я на стерву-певичку однажды запал, но паршивку другой увёл.
Я ушел в запой; через год, больной, в бараке на койке лежал,
Где постель грязна; и судьба ясна: срок, мне оставшийся, — мал.

С киркой и лопатой провел я на Юконе двадцать лет;
Шел по его долинам, встречал закат и рассвет;
С холодом здешним собачьим и с каждой горой знаком —
Да, здесь двадцать лет провел я… и стал теперь стариком.

Плевать на это! В бутылке есть пара глотков у меня.
Собак запрягу — и к Биллу отправлюсь при свете дня.
А ночь так длинна; валяюсь без сна, и тело горит как в огне;
Я утром отправлюсь… утром… и выпадет красное мне.

…Иди сюда, Кит, дорогая, твой пони уже под седлом…
…Убью тебя, Минни, паршивка! Не путайся с этим ослом…
…Эй, Билли, намыл-то сколько?.. Играем! Подать питье!..
…Отче, иже еси на небеси, да святится имя Твое…»

Так священника сын, лежа в койке, один, разговаривал сам с собой,
Но огонь погас, и в рассветный час наступил для него отбой;
И с рычаньем голодные псы в тот же день его плоть растерзали гурьбой

Роберт Уильям СЕРВИС — Стихи (Перевод с английского Никиты Винокурова) // Сервис Р.У. Зов Юкона (М.: Водолей, 2018).

Читать html

ЛИЦЕМЕРЫ

Врачи сказали… язва… пустяки…
Двенадцати… какой-то там кишки.
Потом, разрезав, поняли, что рак
И что на почке — опухоль с кулак.
Зашили и отправили домой:
Мол, не грусти… живи, пока живой.

А Дэвид… он не знает, он все ждет…
Надеется, что скоро боль пройдет,
Что сможет он болезнь похоронить,
А я боюсь и слово проронить,
Хожу и не могу поднять лица,
И дни считаю — сколько до конца.

Он до сих пор не понял — отчего
Всех лечит время, только не его.
И муки все сильнее с каждым днем,
И все труднее позабыться сном.
Все чаще я морфин ему колю
И, улыбаясь, вместе с ним терплю.

Он тоже боль скрывает — мол, пройдет!
И строит планы на сто лет вперед.
Но слышу я, ночами он хрипит,
Что счастье это — если не болит.
Он не смирился, он ведет борьбу,
Хотя стоит одной ногой в гробу.

Я не могу сказать ему, что он
Не болен и не слаб, а обречен,
Что черви изнутри его едят…
Боюсь, что он, отчаясь, примет яд.
Хоть знаю точно — это лишь одно
Его спасти и может и должно…

Мне б надо приготовить все самой
И снадобье оставить под рукой,
Но не посмею… Не подняв лица,
Я буду лгать до самого конца.
Два лицемера… прячем за вранье
Он — страх, а я — отчаянье мое.