Переводы иностранных стихов.

[Ковальчук Ан]

Кшиштоф Камиль Бачинский Сказка (перевод Анатолия Герескула)

Шли к рассохшимся палубам люди,
шли с оружьем и были грустны.
небо звонче серебряной лютни
откликалось дыханью весны.

Позади различали на судне
крестный ход или, может, рассвет.
Мудрых лип терпеливые будни
щебетали по-птичьи вослед.

А моря друг на друга кидало,
жесткой шкурою терлась вода,
что-то брезжило и пропадало
через миг или, может, года.

Звезды жались к воде, как голубки.
И с борта к ним тянулись рукой,
глядя вниз, в непроглядные глуби,
с той улыбкой — ты знаешь, какой.

Распахнув побережья вратами,
звали горы в зенит голубой.
В глубь небес они камни метали,
чтобы смерить ее под собой.

На заоблачном сеяли рейде
семя леса над зыбью морской,
золотыми деревьями бредя
с той улыбкой — ты знаешь, какой.

И листвой их виденья оделись,
и дубняк расшумелся рекой, —
словно в сердце свое загляделись
с той улыбкой — ты знаешь, какой.

Ну, а плотник поглядывал в оба,
чтобы каждому сладить свое —
им душистые доски для гроба,
а сыновьим ладоням — дубье.

И ушли. Пело время иное.
И ушли в белый дым пеленою
с той улыбкой — ты знаешь, какой.

23.VI.44 г.

Перевод Анатолия Гелескула

Baczyński Krzysztof Kamil Bajka

Ludzie prości i zbrojni, więc smutni,
wchodzili na okręty omszałe;
niebo grało podobne do lutni
srebrnej chyba i kwiatem pachniało.

Od uliczek rzeźbionych w cieniu
szła procesja czy biały świt
i świergotał jak ptak na ramieniu
żywot mądry rosnących lip.

Potem morza dzieliły się, tarły
szorstką skórą bokiem o bok;
coś wschodziło, a potem marło,
nie odgadnąć: przez dzień czy rok.

Gwiazdy były nisko jak gołębie.
Ludzie smutni nachylali twarz
i szukali gwiazd prawdziwych w głębi
z tym uśmiechem, który chyba znasz.

Potem lądy się otwarły jak bramy,
góry mrucząc prowadziły pod obłok,
więc rzucali w fale nieba kamień,
żeby zmierzyć głębie nieba pod sobą.

I na wiatrów rozłożystych wydmach
sieli drzewek młodziutkich las,
i marzyli złotych dębów widma
z tym uśmiechem, który chyba znasz.

Aż wyrosły krzepkie i jasne,
jakby wody przezroczysty płaszcz,
więc patrzyli jak na serca własne
z tym uśmiechem który chyba znasz.

No, i stolarz schylał z wolna głowę
i wyciosał przez czas niedługi
dla nich wonne trumny dębowe,
a dla synów ich dębowe maczugi.

Więc odeszli. Śpiewał obcy czas.
Więc odeszli przez powietrza białe strugi
z tym uśmiechem który dobrze znasz.

23 VI 44 r.

Добавлено через 21 минуту
Кшиштоф Камиль Бачинский ИЗ ЛЕСУ (Перевод Александра Ревича)

Как шум озерный, ночные пущи.
По мхам ступаешь, как по волне.
Колонны мрака растут все гуще.
Встревожил дали во тьме гнетущей
зловещий возглас как бы во сне.

Повозки, люди текут рекою,
во мгле туманной то там, то тут
оружье звякнет, а под ногою
вздымает волны земля, как море,
и отголоски ползут в просторе,
они тревожны — чего-то ждут.

Стройные парни. Ясные лица.
Сила подземная, темная сила
сушу ломает, золото вскрыла,
в панцире тесном земля томится,
рвется наружу, гудит, гудит.

Ясные лица! Круг окоема
накрепко схвачен клещами армий.
Как же ценою муки и крови
выкупить землю, милые парни?

Можно любить, но любить — это мало,
можно погибнуть — явишь лишь слабость,
юное тело в битве устало,
а сила темная все гудит.

Пуща все гуще. Пространство вбирает
пастью огромной все на земле.
Это — как будто сын умирает,
это — как будто отец остается.
Прошли, исчезли. Дым только вьется.
Возглас зловещий во мгле, во мгле.

27.VI.44

Перевод Александра Ревича

Baczyński Krzysztof Kamil Z lasu

Las nocą rośnie jak jezior poszum.
Droga kołysze we mchu, we mchu.
Ciężkie kolumny mroku się wznoszą.
Otchłanie puste z ciemności płoszą
krzyk zły, wysoki jak ze snu.

A dołem potok ludzi i wozów
i broni chrzęst we mgle, we mgle.
Spod stóp jak morze wydęte grozą
nieujarzmiona piętrzy się ziemia
i głosy ciemne leżą w przestrzeniach
jak to, co czeka obce i złe.

Żołnierze smukli. Twarzyczki jasne,
a moce ciemne trą się i gniotą,
lądy się łamią, sypie się złoto
i chyba pancerz ziemi za ciasny
pęka, rozsadza i grzmi, i grzmi.

Twarzyczki jasne! na widnokręgach
armie jak cęgi gną się i kruszą.
O moi chłopcy, jakże nam światy
odkupić jedną rozdartą duszą?

Kochać, a to się wydaje mało,
ginąć - to słabość tylko wyzwolić,
bo nie nadąża chłopięce ciało,
a ciemność stoi i grzmi, i grzmi.

Las nocą rośnie. Otchłań otwiera
usta ogromne, chłonie i ssie.
To tak jak dziecko, kiedy umiera,
i tak jak ojciec, który żyć musi.
Przeszli, przepadli; dym tylko dusi
i krzyk wysoki we mgle, we mgle.

27 VI 44 r.

Добавлено через 2 часа 27 минут
Кшиштоф Камиль Бачинский МОЛИТВА (I) (Перевод Бориса Дубина)

Плетями — руки, бденья — прахом!
И что могу под этим небом,
где черен дым и глухи орды
гонимых голодом и страхом?
Не утолен ни сном, ни хлебом
и брошен Господом, как мертвый, —
что я могу под этим небом?
Не именуй по-человечьи:
мне очи выело позором,
и зло горит на мне печатью,
а мир не садом дышит — мором,
и плаха ждет, а не объятье.
Не именуй, но в Божьем слове
сомкни уста мои, даруя
хоть песню, чтоб не гробовую,
хоть шлем, чтобы не залит кровью.
Не пресвятивши в адской печи,
не именуй по-человечьи.
Лиши плетей, что камень ранят,
и прежде чем нездешней силой
сдерешь песок, приросший к векам, —
чтоб не чернеть лицу могилой,
когда оно в Тебе предстанет,
дай хоть погибнуть человеком!

Июль 1942

Baczyński Krzysztof Kamil Modlitwa I

Niezdarne ręce, martwe trudy!
I cóż ja pocznę pod tym niebem,
gdzie tłumy głuche, gdzie pożogi
i wyją z lęku głodne ludy?
Nie nakarmiony snem ni chlebem,
jak trup nie pojednany z Bogiem,
cóż ja wam pocznę pod tym niebem?
O, nie nazywaj mnie człowiekiem,
bo mi wstyd krwawy - wzrok wyłupi,
bo mi na czole zbrodni znamię,
z ziemi nie owoc - zaduch trupi
i tylko topór, a nie ramię,
O, nie nazywaj, lepiej powieś
na ustach pieczęć - boże słowo
i jakąś pieśń, a nie grobową,
i jakiś hełm, a nie na głowie.
Zanim jak anioł wyjdę z piekieł,
o, nie nazywaj mnie człowiekiem.
I odbierz ręce te niezdarne,
co i z marmuru krew wyplusną,
i zanim ziemię zedrzesz z powiek
i nim odbijesz mnie jak lustro,
by twarz nie była trumną czarną,
daj, żebym umarł choć jak człowiek,

lipiec 1942 r.

[Ковальчук Ан]

Кшиштоф Камиль Бачинский ДОЖДИ (Перевод Анатолия Гелескула)

Седые стебли, серый шум в окне,
а с улиц тянет горестью и смертью.
Твой дождь любимый — об одной струне,
желанный дождь, подобный милосердью.

Все дальше поезда и долог-долог
их путь — не твой? ну что ж? не твой —
к озерам слез в осенних долах
с остеклянелою листвой.

И стоит ждать? И ждать ли стоит?
Дожди — как жалость, в них и канем,
и кровь и человека смоет
и воздух, вымощенный камнем.

Все ждешь ты, бедное надгробье?
А беглых лет письмо косое
с лица сплывает исподлобья
не то дождем, не то слезою.

И что любовь, да не такая,
и что слеза, и та впустую,
и что одна вина другую
опережает, окликая.

И что удар не тронул тела,
а лишь заглох, как птица в поле,
и лишь душа осиротела,
как от видения в костеле.

растет во тьме стеклянный шорох —
и отплывает мир окрестный.
Уносят дальше все, кто дорог,
чужую долю ноши крестной,

еще кого-то недостало,
еще одна невозвратима, —
прильнут к окну как из металла
и вновь, неузнанные, мимо...

И дождь уносит, дождь их косит
косой холодной и немою.
Покроет тьмою — смоет тьмою.
Плесну рукой в колодце мрака,
над темными ключами стоя,
и молча стыну, как собака
под плетью голоса пустою.

И не прикончен, и не начат,
и не добит, и не обласкан,
не знаю — дождь, душа ли плачет,
что все для Господа напрасно.

Стою один до ночи поздней.
Лишь я и ночь. И капля, капля —
все отдаленней, все бесслезней.

Оконч. 21.11.43 г.

Baczyński Krzysztof Kamil Deszcze

Deszcz jak siwe łodygi, szary szum,
a u okien smutek i konanie.
Taki deszcz kocham, taki szelest strun,
deszcz - życiu zmiłowanie.
Dalekie pociągi jeszcze jadą dalej
bez ciebie. Cóż? Bez ciebie. Cóż?
w ogrody wód, w jeziora żalu,
w liście, w aleje szklanych róż.
I czekasz jeszcze? Jeszcze czekasz?
Deszcz jest jak litość - wszystko zetrze:
i krew z bojowisk, i człowieka,
i skamieniałe z trwóg powietrze.
A ty u okien jeszcze marzysz,
nagrobku smutny. Czasu napis
spływa po mrocznej, głuchej twarzy,
może to deszczem, może łzami.
I to, że miłość, a nie taka,
i to, że nie dość cios bolesny,
a tylko ciemny jak krzyk ptaka,
i to, że płacz, a tak cielesny.
I to, że winy niepowrotne,
a jedna drugą coraz woła,
i to, jakbyś u wrót kościoła
widzenie miał jak sen samotne.
I stojąc tak w szeleście szklanym,
czuję, jak ląd odpływa w poszum.
Odejdą wszyscy ukochani,
po jednym wszyscy - krzyże niosąc,
a jeszcze innych deszcz oddali,
a jeszcze inni w mroku zginą,
staną za szkłem, co jak ze stali,
i nie doznani miną, miną.
I przejdą deszcze, zetną deszcze,
jak kosy ciche i bolesne,
i cień pokryje, cień omyje.
A tak kochając, walcząc, prosząc
stanę u źródeł - studni ciemnych,
w groźnym milczeniu ręce wznosząc,
jak pies pod pustym biczem głosu.
Nie pokochany, nie zabity,
nie napełniony, niedorzeczny,
poczuję deszcz czy płacz serdeczny,
że wszystko Bogu nadaremno.
Zostanę sam. Ja sam i ciemność.
I tylko krople, deszcze, deszcze
coraz to cichsze, bezbolesne.

ukończone 21 II 43r.

Добавлено через 47 минут
Кшиштоф Камиль Бачиньский ПРОЩАНИЕ СТРЕЛКА (перевод Марии Павловой)

До свидания...
в небе звездные посевы,
в сердце взорван вечер хмурый и безлюдный,
слишком трудно смыть слезу мужскую гневом,
на губах не чуять правды слишком трудно.
Небо землю пьет, забрызганное грязью,
взвихрясь, синие деревья задевает,
это трудно - жить без собственного счастья,
только счастье героизма воспевая.
Далека ты, бесконечная дорога,
здесь слезами в глине борозды прорыты,
так идешь ты, заполняя бездны громом,
меж камнями, что седою мглой обвиты.
Так далёко эти тёмные окопы,
мысль на проволоке виснет в черном дыме,
рот кровавит, призывая ночь и копоть...
Слишком трудно возвратиться к вам живыми...
Слишком трудно...
легче сделаться героем...
Это счастье, что стрелок дожить не может
до того, когда нам памятник поставят
и убийца на него цветы положит.

Baczyński Krzysztof Kamil Pożegnanie żałosnego strzelca

Do widzenia...
noc gwiazdami zaorana,
w piersiach naszych eksploduje pusty wieczór,
zbyt jest ciężko łzy przetapiać w męską szorstkość,
zbyt jest ciężko gorzkiej prawdy w ustach nie czuć.
Niebo w błocie zatopione pije ziemię
i zwichrzone, granatowe szarpie drzewa,
to zbyt trudno nigdy szczęścia swego nie mieć
i o szczęściu bohaterstwa swego śpiewać.
Tak daleko, droga ciężka i nabrzmiała,
od łez twardych poorana w długie bruzdy,
tak się idzie, łoskotami szyjąc próżnie,
po kamieniach mgłą opitych, bielą tłustych.
Zbyt daleko są okopy krwią rozpękłe,
myśl na drutach krwawi usta nieszczęśliwe
i bezradnie ciemne noce nawołują.
Zbyt jest trudno wrócić do was młodym, żywym,
zbyt jest trudno...
łatwo zostać bohaterem...
Jakie szczęście, że nie można tego dożyć,
kiedy pomnik ci wystawią, bohaterze,
i morderca na nagrobkach kwiaty złoży.

Добавлено через 1 час 4 минуты
Кшиштоф Камиль Бачиньский Белая магия

Лицом к тишине зеркальной
Бася, закинув руки,
В стеклянную грудь по капле
Льет серебринки-звуки.

И светится всё стеклянней
Она от капели белой,
И месяц дробит о грани
В трепетной призме тела.

Лунных искринок пляска,
Холод посеребренный,
С ветки скользнула ласка −
Листик пушистой дрёмы.

В инее звезд полярных
Мех на медвежьих спинах,
На снеговых полянах
Шорох ручьев мышиных.

И, наполняясь млечно,
В сон западает тело,
Где водопадом свечным
Время на дне осело.

И в серебряной тайне
Среди белых искринок
Чует соболь молчанья
Ласку пальцев незримых.

Baczyński Krzysztof Kamil Biała magia

Stojąc przed lustrem ciszy
Barbara z rękami u włosów
nalewa w szklane ciało
srebrne kropelki głosu.

I wtedy jak dzban - światłem
zapełnia się i szkląca
przejmuje w siebie gwiazdy
i biały pył miesiąca.

Przez ciała drżący pryzmat
w muzyce białych iskier
łasice się prześlizną
jak snu puszyste listki.

Oszronią się w nim niedźwiedzie,
jasne od gwiazd polarnych,
i myszy się strumień przewiedzie
płynąc lawiną gwarną.

Aż napełniona mlecznie,
w sen się powoli zapadnie,
a czas melodyjnie osiądzie
kaskadą blasku na dnie.

Więc ma Barbara srebrne
ciało. W nim pręży się miękko
biała łasica milczenia
pod niewidzialną ręką.

4 I 1942

[Ковальчук Ан]

Ленгстон Хьюз Несбывшаяся мечта (Перевод П. Данилина)

Что стало с моею разбитой мечтой?
Быть может, она иссыхает от горя,
Как плод в невозможный сжигающий зной?
Как старый нарыв распускается гноем?
Как мертвое тело, быть может, смердит?
Быть может, как патока, рот забивает?
И складками мыслей на мне обвисает,
Как кожа, от бремени лет и обид.
Как зеркало бьется…но не исчезает.

Langston Hughes Dream Deferred

What happens to a dream deferred?
Does it dry up like a raisin in the sun?
Or fester like a sore—
and then run?
Does it stink like rotten meat?
Or crust and sugar over—
like a syrupy sweet?
Maybe it just sags like a heavy load
Or does it just explode?

Добавлено через 13 минут
Фрэнсис Брет Гарт «Двадцать лет» (Перевод А. Лукьянова)

«Двадцать лет»

Я не слушал тебя, старина!
Извини! Размечтался устало.
Звон льдинок в бокале вина
Разбудил мою память от сна,
И струна её вновь зазвучала.

Оказался на пастбище вдруг
Я, спустя двадцать лет — всё знакомо,
В этом звуке услышал, мой друг,
Колокольчиков звон я вокруг
От коров, приближавшихся к дому.

Лепестки белых яблонь дрожат;
Златоцвет в копьевидном убранстве;
За плавильней Рапалей закат —
Дальний Запад — тревожил мой взгляд,
Как страна романтических странствий.

Был героем мой друг, и была
Моя девочка — ангел. Не скрою,
Пил я пахту, но в десять могла
Вера крепкой быть, в тридцать — прошла,
Сомневаемся мы с перепою.

Ах, всё это представилось ли,
Что, мечтал я, должно быть, устало,
Иль, скорей, потерял всё в пыли
Прошлых лет, тех, что коркой легли
На бутылке твоей из подвала.

Ты сказал, что прошло двадцать лет?
Двадцать лет? Ах, мой друг, я всё знаю!
Все мечты, улетевшие вслед,
Все надежды, которых уж нет,
Я с тобой, старина, пропиваю!

Francis Bret Harte “TWENTY YEARS”

“TWENTY YEARS”

Beg your pardon, old fellow! I think
I was dreaming just now when you spoke.
The fact is, the musical clink
Of the ice on your wine-goblet`s brink
A chord of my memory woke.

And I stood in the pasture-field where
Twenty summers ago I had stood;
And I heard in that sound, I declare,
The clinking of bells in the air,
Of the cows coming home from the wood.

Then the apple-bloom shook on the hill;
And the mullein-stalks tilted each lance;
And the sun behind Rapalye`s mill
Was my uttermost West, and could thrill
Like some fanciful land of romance.

Then my friend was a hero, and then
My girl was an angel. In fine,
I drank buttermilk; for at ten
Faith asks less to aid her than when
At thirty we doubt over wine.

Ah, well, it DOES seem that I must
Have been dreaming just now when you spoke,
Or lost, very like, in the dust
Of the years that slow fashioned the crust
On that bottle whose seal you last broke.

Twenty years was its age, did you say?
Twenty years? Ah, my friend, it is true!
All the dreams that have flown since that day,
All the hopes in that time passed away,
Old friend, I`ve been drinking with you!

[Ковальчук Ан]

КШИШТОФ КАМИЛЬ БАЧИНСКИЙ ТЕОЛОГИЯ (перевод ЗЫГМУНТ ЛЕВИЦКИЙ)

Да, это ты бил молнией с размаха
по наковальням неподвижных глаз,
и были черепа малы для страха,
сердца - огромны для земных пространств.

Да, это ты бросал, как смерч пустынный,
горящий шар на небосвод, в рассвет,
на все пути людские, в сны, в руины,
дымящие, как твой горячий след.

И застывал средь грозовых раскатов,
среди людских дорог в кошмарной мгле,
и стеклами, как дулами, зажатый,
стыл капелькой прозрачной на столе.

Так кто же ты, коль в свете дня поблекло
небесных зодиаков серебро,
а ты упорно наплываешь в стекла,
пульсирующий в клетках как ядро?

Baczyński Krzysztof Kamil Teologia

To ty ciosami piorunów huczałeś
w kowadła zdrętwiałych źrenic,
że czaszki dla lęku były za małe,
a serca za wielkie dla ziemi.

To ty ciskałeś z dłoni jak orkan
kule ogniste na krągły strop,
a w drogi ludzkie sny i ruiny
dymiące jak twój świeży trop.

I zastygałeś w pogromów zgiełk
pośród wędrówek głuchych pokoleń,
aż osaczony lufami szkieł
stanąłeś kroplą wody na stole.

Czymże ty jesteś, gdy w świetle przygasł
ogień zodiaków sypanych z góry,
a natarczywy ciągle napływasz
w szkiełka - tętniącym jądrem komórek?

[Ковальчук Ан]

Елена Телига. Ночь...(с украинского перевел А.Пустогаров)

***

На ветвях дрожали мрака клочья,
и, сыграв на струнах, рвал их ветер.
Я пила отчаяние ночью -
горше нет питья на целом свете.

И заря вставала мне навстречу.
Пепел тьмы своим развеяв взором,
видела разлом, что не залечишь,
на земле, и в небе, и в просторе.

Но в душе, как робкий день и серый,
просыпалась радости крупица:
я учиться стану новой вере -
ничему на свете не молиться.

Олена Теліга Ніч

***

Ніч була розбурхана та тьмяна,
Вітер грав і рвав пом'яті струни,
Я пила самітньо аж до рана
Темну розпач — найгіркіший трунок.

А під ранок, зором помертвілим
Розгорнувши спопелілий морок,
Віднайшла я ненаправний вилом
На землі, на небі і в простораx…

Та в душі, як день слабий і сірий,
Прокидалась втіха блідолиця,
Щоб навчать її своєї віри:
У житті нічому не молиться.

Добавлено через 6 минут
Лина Костенко. Красиво осень вышивает клены...(с украинского перевел Андрей Пустогаров)

***

Красиво осень вышивает клены
багряным, серебристым, золотым.
А листья просят: - Вышей нас зеленым!
Задержимся еще, не облетим.

- Еще оставь нам счастья! - просят клены.
- Сады прекрасны, росы - как вино.

Сок из надклеванных орехов пьют вороны.
А что им черным? Черным все равно.

Лі́на Косте́нко Красива осінь вишиває клени

* * *
Красива осінь вишиває клени
Червоним, жовтим, срібним, золотим.
А листя просить: – Виший нас зеленим!
Ми ще побудем, ще не облетим.

А листя просить: – Дай нам тої втіхи!
Сади прекрасні, роси – як вино.
Ворони п'ють надкльовані горіхи.
А що їм, чорним? Чорним все одно.

[Ковальчук Ан]

Лина Костенко Не говори печальными глазами (Перевод с украинского Януш Мати)

Не говори печальными глазами
То, что боится вымолвить язык.
Так самочинно нежность возникает.
Так возникает тишина грозы.
А ты мой сон, мечты моей начало,
Иль магия ты чёрная чела...
Как между нами радуга стояла!
Так между нами бездна пролегла!

Лiна Костенко Не говори печальними очима.

Не говори печальними очима
те, що бояться вимовить слова.
Так виникає ніжність самочинна.
Так виникає тиша грозова.
Чи ти мій сон, чи ти моя уява,
чи просто чорна магія чола...
Яка між нами райдуга стояла!
Яка між нами прірва пролягла!

[Ковальчук Ан]

Лина Костенко. Те журавли, и их прощанья стоны (перевела Анна Дудка)

Те журавли, и их прощанья стоны,
Отлетов тех лазурная сюита…
Натянет дождь осенней арфы струны,
Верба коснётся пальчиком сребристым.

Грустна арфистка – рученьки лозою,
По плечики укутана туманом.
Сыграй любви мелодию такую,
Чтоб не дрожать от холода обмана.

Сыграй же мне осенний плач калины,
Сыграй мне всё, о чём душой прошу я.
Я не скрипичный ключ, а журавлиный
Тебе над полем в небе нарисую.

ЛІНА КОСТЕНКО "ТІ ЖУРАВЛІ, І ЇХ ПРОЩАЛЬНІ СУРМИ"

Ті журавлі, і їх прощальні сурми...
Тих відлітань сюїта голуба...
Натягне дощ свої осінні струни,
торкне ті струни пальчиком верба.

Сумна арфістко,- рученьки вербові! -
по самі плечі вкутана в туман.
Зіграй мені мелодію любові,
ту, без котрої холодно словам.

Зіграй мені осінній плач калини.
Зіграй усе, що я тебе прошу.
Я не скрипковий ключ, а журавлиний
тобі над полем в небі напишу.

Добавлено через 14 минут
Лина Костенко. Незнакомка (перевела Анна Дудка)

О, не стремись вкусить ты мёда славы!
Мёд этот горький, от недобрых пчёл.
Стремись сказать бескровными устами
Хоть несколько так нужных людям слов.
Стремись прожить несуетно и звонко,
Принять с терпеньем и достойно всё.
А истинная слава – незнакомка,
Что на могилу астры принесёт.

ЛІНА КОСТЕНКО ***

О, не взискуй гіркого меду слави!
Той мед недобрий, від кусючих бджіл.
Взискуй сказать поблідлими вустами
хоч кілька людям необхідних слів.
Взискуй прожить несуєтно і дзвінко.
Взискуй терпіння витримати все.
А справжня слава - це прекрасна жінка,
що на могилу квіти принесе.

[Ковальчук Ан]

Владимир Ягличич. Муравьи (перевод с сербского Юрия Лифшица)

На кухне, возле крошки мяса,
елозят муравьи до света.
Грызут, голодные, бранятся
по праву древнего завета.

И чтобы не было покоя,
когда заглянет утро в щели,
все войско марширует строем
хотя давно уж мясо съели.

Но может смерть нетерпеливо
все убирать, как снег весною...
Рука хозяйкина брезгливо
сметет их и водою смоет.

Владимир Јагличић Бескућник

У кујни око мрве меса,
преконоћ. Врви: јато мрава.
Гризу од глади, општег беса,
по утоцима древних права.

Само да није чистог мира
који будуће јутро спрема.
Колона војски још маршира
и када меса давно нема.

Смрт, сама, уме помаћи све -
па и њих, као снег лавином -
гадљива рука домаћице
скупља и спира под славином.

[Ковальчук Ан]

Лина Костенко. Послушаю я дождь...(Анна Дудка Перевод с украинского)

Послушаю я дождь. Подкрался и шумит,
Жестяный перестук, весёлых капель брызги.
Мгновение, ещё, как будто миг да миг,
Но только оглянись – да это ж годы жизни…

И так идут века. Не знает уж никто
В туманностях души иль, может, Андромеды –
Я в мантии дождя, прозрачна, как стекло,
К живым я прихожу, оплакиваю мертвых.

Целую все леса. Спасибо скрипачу –
Чудесно он сыграл души преображенье:
Я дерево, я снег, я всё, что я люблю,
И, может, в этом есть мое предназначенье.

ЛІНА КОСТЕНКО Послухаю цей дощ.

Послухаю цей дощ. Підкрався і шумить.
Бляшаний звук води, веселих крапель кроки.
Ще мить, ще мить, ще тільки мить і мить,
і раптом озирнусь, а це вже роки й роки!

А це уже віки. Ніхто уже й не зна,
в туманностях душі чи, може, Андромеди —
я в мантіях дощу, прозора, як скляна,
приходжу до живих, і згадую про мертвих.

Цілую всі ліси. Спасибі скрипалю.
Він добре вам зіграв колись мою присутність.
Я дерево, я сніг, я все, що я люблю.
І, може, це і є моя найвища сутніть.

[Ковальчук Ан]

Из лучших образцов сарматско-шляхетского романтизма эпохи антирусских восстаний:

Людвик Орпишевский - Баллада недавних дней (перевел с польского Ульмас Искандер)

Людвик Орпишевский

БАЛЛАДА НЕДАВНИХ ДНЕЙ

Царь русский узнал, что в литовской земле,
В каком-то подворье унылом,
Живёт, проводя дни в слезах и в мольбе,
Супруга изгнанника с сыном.

«Проклятье! - вскричал лютый деспот
во гневе, -
Смеяться над волей моею!?
Я ляхов казнил, чтобы отпрыск злодея,
Спал, барствуя, в ляшской постели?!

Тотчас из Литвы привезти мне его,
Учить языку, вере нашей!
И пусть обратит русский меч он потом
На беглого «вора», папашу!»

Сказал так. Ослушаться воли царя
Страшнее, чем ждать божьей кары;
И вот москали в двор убогий спешат,
Оружьем казацким сверкая.

По-русски один из пришедших вояк
Хозяйке бормочет почтенно:
«Пришёл, - говорит, - я по воле Царя
Взять юного ляха в ученье.»

Рукою, привычной к татьбе, к грабежам,
Ребёнка с рук матери тащит:
«Ты сына отдай, слушать царский приказ
Для всякого должно быть счастьем!»

Он тянет ребёнка и стражу зовёт -
Тот плачет у мамы в объятьях,
«Да ну ж, отцепись, Государь тебя ждёт!» -
Казак злобно молвит дитяте.

Приблизься до львицы, что львят стережёт -
Немедля окажешься в пасти!
Так зверь неразумный свой плод бережёт
От всяких угроз и напастей.

А то христианка, то полька, жена,
Дитя ей одна лишь утеха,
О муже любимом он память одна,
Что, может, навеки уехал.

Кровинку свою дать тирану, чтоб он
Сынка воспитал как кацапа:
Чумою людей, иноверцем, слугой,
Убийцею братьев - поляков!

В отчаяньи мать - да простит её Бог! -
Дитя уж в руках москаля! -
Нож острый вонзает ребёночку в бок,
От дьявола сына спасая!

Казак побледнел - тельце ангела,
кровью залитое,
Из рук ослабевших
слуги Царя выпало.

А ты что ответишь, Царь русский,
когда смерть придёт
И Ангел трубою злодеев
на Суд позовёт?!

Ludwik Orpiszewski BALLADA Z OSTATNICH CZASÓW

BALLADA Z OSTATNICH CZASÓW

Car się dowiedział, że jeszcze na Litwie,
W odległym jednym powiecie
Żyje, dni pędząc w płaczu i modlitwie,
Wygnańca żona i dziecię. —

«Śmierć! krzyknął w gniewie, ktokolwiek się
waży
Igrać z rozkazy mojemi;
Jam przeklął Łachów, a syny zbrodniarzy,
Śpią swobodnie w lackiej ziemi ?

Porwać natychmiast z krainy litewskiej,
Oduczyć wiary! języka!
By jeszcze kiedyś wrarił miecz moskiewski
W serce ojca buntownika!»

Rzekł. W Moskwie rozkaz, jako piorun leci,
I jako piorun uderza;
Przed wiejskim dworem broń kozacka świeci,
We dworze pełno żołnierza.

Mówiąc z moskiewska, służalec rubachą,
Ukłonem matkę obdarza:
«Przyszedłem zabrać z rozkazu Cesarza
W naukę młodego Lacha.»

I ręką, wprawną do grabieży, sięga
Na łono matki po dziecię:
«Słuchaj! daj syna, bo Carska potęga —
Jak drugiej nie masz na świecie!»

I ciągnie chłopca, i woła na straże —
Ten krzyczy w matki objęciu,
On ścisnął rękę małemu dziecięciu:
«Puszczaj natychmiast! — Car każe!»

Zbliż się do lwicy, kiedy szczenię strzeże,
A w paszczy strzaska twe kości;
Tak płód swój kocha bezrozumne zwierzę,
Bo to cząstka jej wnętrzności. —

A tu kobieta, Polka, chrześcijanka!
Jedyną pociechą dziecię!
Jedyny obraz męża i kochanka,
Co się gdzieś tuła po świecie!

Oddać pierwszemu z tyranów w ofierze:
By się jak moskal wychował,
Jak plaga ludzi, sługa, w obcej wierze,
By potem braci mordował!

O tutaj rozpacz i Bóg sam przebaczy!
Już dziecko w ręku Moskala —
Nóż w ręku matki! — uderza w rozpaczy —
Syna od czarta ocala! —

I kozak pobladł — i wypuścił z dłoni
Zbroczone ciałko anioła! —
Co powiesz Carze? — gdy śmierć w tron za-
dzwoni,
A Bóg przed sąd swój zawoła!

Добавлено через 38 минут
Многие слышали песню "Дивлюсь я на небо..."(«Смотрю я на небо...»), считая ее народной, а кое-кто даже относит ее к авторству Т. Шевченко. Это заблуждение или, попросту, невежество.
Автором стихов является удивительный украинский поэт Михаил Петренко (1817-1862), родившийся в г. Славянске под Донецком.
Песня "Дивлюсь я на небо", положенная на музыку дочкой украинского поэта В. Александрова Людмилой, очень быстро стала популярной по всей Украине. Позже была аранжирована композитором В. Зарембой.

Недолi (Скорби) Стихи М. Петренко (Перевод Сергея Фатулева)

Задумчивым взглядом на небо взираю:
Мне б сокола крылья, но я не летаю,
О, Господи, в мире всему есть предел…
Я б крылья расправил и в небо взлетел.

За тучи далекие, в дальние страны,
Судьбу поискать, залечить в сердце раны,
У звезд и у солнца о счастье молить,
И в свете их ясном о горе забыть.

Судьбой своей с детства я был обделенным,
Слугой для нее, и мальчишкой бездомным,
Чужой у судьбы и чужой у людей:
Да разве ж кто любит безродных детей?

С бедою в обнимку всегда засыпаю,
В лишеньях и горестях век коротаю,
Но в жизни не будет мне доли иной -
Далекое небо - вот дом мой родной.

И если тоска меня вдруг одолеет, -
На небо взгляну, и в душе потеплеет.
Что я сирота, мне забыть нелегко,
Летят мои думы уже высоко...

Мне б крылья орлиные, силу, терпенья,
Я б землю оставил и на новоселье
Орлом в бесконечное небо вспорхнул,
И в облаке белом для всех утонул!

Недолi Михайло Петренко

Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:
Чому я не сокіл, чому не літаю,
Чому мені, Боже, ти крилець не дав?
Я б землю покинув і в небо злітав.

Далеко за хмари, подальше од світу,
Шукать собі долі, на горе привіту
І ласки у зірок, у сонця просить,
У світлі їх яснім все горе втопить.

Бо долі ще змалку здаюсь я нелюбий,
Я наймит у неї, хлопцюга приблудний;
Чужий я у долі, чужий у людей:
Хіба ж хто кохає нерідних дітей?

Кохаюся з лихом, привіту не знаю
І гірко і марно свій вік коротаю,
І в горі спізнав я, що тільки одна —
Далекеє небо — моя сторона.

І на світі гірко, як стане ще гірше, —
Я очі на небо, мені веселіше!
Я в думках забуду, що я сирота,
І думка далеко, високо літа.

Коли б мені крилля, орлячі ті крилля,
Я б землю покинув і на новосілля
Орлом бистрокрилим у небо польнув
І в хмарах навіки от світу втонув!

[Ковальчук Ан]

Лина Костенко Я брошу все, я верю в километры (перевод Леонид Ружинский)

Я брошу все. Я верю в километры -
обветренные в беге и в пыли.
Их много было в матушки Деметры,
богини нашей страждущей земли.
Мои дороги размотай, богиня!
Свет за очи я от себя сбегу.
Спасай меня, спаси, погибнет ныне
моя душа, увлечься так могу.
Так беззащитно и так верно, нежно,
так вопреки рассудку и уму.
Спаси разлукою меня мятежной -
воспоминаний даже не возьму.
В оазисах от солнца горькой цедры,
где гром запрятал ливень в рукаве,
где версты лишь, из дерева где зебры
пасутся в запорошенной траве -
пусть будет степь, пусть будет лес и горы,
взрывается пусть злость твоя стократ,
когда на глаз лихие семафоры
мою дорогу грустью окропят!

Лина Костенко Я брошу все, я верю в километры (перевод П.Голубкова)

Я брошу всё. Я верю в километры –
Обветрены, запыханы и злы.
Как много их у матушки Деметры,
Той, что была богинею земли.
О, расстели дороги мне, богиня!
Я на край света от себя сбегу.
Спаси меня, спаси, а то погибнет
Моя душа, в плену до не могу.
Так нежно, беззащитно, безоглядно,
Так вопреки рассудку и уму.
Спаси меня разлукой, расстояньем –
На память ничего я не возьму.
В оранжевых оазисах из цедры,
Где громы прячут ливни в рукаве,
Где только вёрсты, из деревьев зебры,
Пасутся в запорошенной траве –
Пусть будет степь, пусть будут лес и горы,
Взорвется пусть твоя земная лють,
Когда недобрым глазом семафоры
Дорогу мне печалью перельют!

Лина Костенко Я брошу все, я верю в километры (Перевод Г.Ходорковского)

Я брошу всё. Я верю в километры -
они, в ветрах задохшиеся, злы.
их множество у матушки Деметры -
она была Богинею Земли.

О, размотай пути мои, богиня.
Сбегу, скитаясь по краям чужим
Спаси меня, спаси, иначе сгинет
душа, так зачарованная им.

Так беззащитно, нежно и печально
так вопреки тверёзому уму...
Спаси разлукой и безбрежной далью -
С собой воспоминанья не возьму.

В оазисах, горчащих солнца цедрой
где гром упрятал ливни в рукаве
и только вёрсты. деревянной зеброй
пасутся в запорошенной траве, -

Пусть будет степь, пусть будут лес и горы
Пусть вырвется, земля, твоя пра-лють*)
и пусть лихие очи семафоров
мою дорогу грустью перельют.

*) Пра-лють - неологизм , созданный Линой Костенко из приставки "пра"- (прадед, прадавний - древний) ислова "лють" - злой, лютый

ЛІНА КОСТЕНКО Я кину все. Я вірю в кілометри

* * *

Я кину все. Я вірю в кілометри -
обвітрені, задихані і злі.
Багато їх у матінки Деметри,
яка була богинею землі.
О, розмотай шляхи мені, богине!
Світ за очі від себе забіжу.
Рятуй мене, врятуй мене, бо гине
моя душа, задивлена в чужу.
Так ніжно, так беззахисно, так віддано,
так всупереч тверезому уму.
Врятуй мене розлукою і віддаллю, -
ні спогаду з собою не візьму.
В гірких оазах сонячної цедри,
де грім тримає зливу в рукаві,
де тільки версти, дерев'яні зебри,
пасуться в запорошеній траві, -
хай буде степ, хай буде ліс і гори,
хай вибухне земна твоя пралють,
коли лихі на око семафори
мені дорогу смутком переллють!

[Ковальчук Ан]

Когда этот старик умер в доме престарелых в маленьком австралийском городке, все считали, что он ушел из жизни, не оставив в ней никакого ценного следа.
Позже, когда медсестры разбирали его скудные пожитки,
они обнаружили это стихотворение. Его смысл и содержание настолько впечатлили сотрудников, что копии поэмы быстро разошлись по всем работникам больницы.
Одна медсестра взяла копию в Мельбурн...
Единственное завещание старика с тех пор появлялось в Рождественских журналах по всей стране, а также в журналах для психологов.
И этот старик, который нищим ушел из жизни в Богом забытом городке в Австралии, теперь взрывает интернет глубиной своей души. (Приводим дословный перевод на русский. В английском оригинале стих звучит очень поэтично и поражает глубиной мысли и красотой рифмы).
http://vk.com/ru.esquire?w=wall-24098496_42800


А cranky old man

А cranky old man
What do you see?
What are you thinking .. . when you're looking at me?
A cranky old man, . . .not very wise,
Uncertain of habit. . . . .. with faraway eyes?
Who dribbles his food .. . ... . . and makes no reply.
When you say in a loud voice…'I do wish you'd try!'
Who seems not to notice . . .the things that you do.
And forever is losing.... A sock or shoe?
Who, resisting or not... lets you do as you will,
With bathing and feeding . . . . The long day to fill?
Is that what you're thinking?. .Is that what you see?
Then open your eyes, nurse .you're not looking at me.
I'll tell you who I am . . . . .. As I sit here so still,
As I do at your bidding, .. . . . as I eat at your will.
I'm a small child of Ten . .with a father and mother,
Brothers and sisters .. . . .. . who love one another
A young boy of Sixteen . . . .. with wings on his feet
Dreaming that soon now . . .. . . a lover he'll meet.
A groom soon at Twenty . . . ..my heart gives a leap.
Remembering, the vows .. .. .that I promised to keep.
At Twenty-Five, now . . . . .I have young of my own.
Who need me to guide . . . And a secure happy home.
A man of Thirty . .. . . . .My young now grown fast,
Bound to each other . . ..With ties that should last.
At Forty, my young sons .. .have grown and are gone,
But my woman is beside me . . to see I don't mourn.
At Fifty, once more, .. ...Babies play 'round my knee,
Again, we know children . . . . My loved one and me.
Dark days are upon me . . . .My wife is now dead.
I look at the future ... . . . . I shudder with dread.
For my young are all rearing .. . . young of their own.
And I think of the years . . . And the love that I've known.
I'm now an old man . . . . . . .. and nature is cruel.
It's jest to make old age . . . . . . . look like a fool.
The body, it crumbles .. .. . grace and vigour, depart.
There is now a stone . . . where I once had a heart.
But inside this old carcass . A young man still dwells,
And now and again . . . . . my battered heart swells
I remember the joys . . . . .. . I remember the pain.
And I'm loving and living . . . . . . . life over again.
I think of the years, all too few . . .. gone too fast.
And accept the stark fact . . . that nothing can last.
So open your eyes, people .. . . . .. . . open and see.
Not a cranky old man . Look closer . . . . see .. .. . .. .... . ME!!

КАПРИЗНЫЙ СТАРИК

КАПРИЗНЫЙ СТАРИК

Что ты видишь медсестра? Что ты видишь?
Что ты думаешь, когда смотришь на меня?
Капризный старик, глуповат…
С непонятными укладом жизни, с отсутствующими глазами?

Переводящий попусту еду?
Когда ты кричишь "Давай старайся!"
И кажется тебе, что он не замечает, что ты делаешь.
Вечно теряющий носки или туфли?

Ни на чем не настаивающий,
но позволяющий тебе делать с ним все что угодно?
День которого нечем заполнить,
кроме как купанием и кормлением?

Вот что ты думаешь? Это ты видишь? Открой глаза, медсестра. Ты не смотришь на меня. Я скажу тебе, кто я.

Даже сидя здесь тихо,
подчиняясь вашему распределению,
питаясь по вашему желанию.
Я все еще мальчик десятилетний, живущий с отцом и матерью,
Братьями и сестрами и мы все любим друг друга.

Молодой юноша шестнадцати лет, с крыльями на ногах
Мечтающий встретить любовь свой жизни на днях.
Жених, которому скоро 20 и у которого выпрыгивает сердце,
Помнящий клятвы, которые обещал исполнить.

А сейчас мне двадцать пять и у меня есть свой малыш.
Который нуждается в моем руководстве, охране и доме.
Человек, которому тридцать! Мой малыш быстро вырос,
Мы связаны друг с другом нерушимыми узами.

А в сорок мои сыновья выросли и покинули дом.
Но моя женщина рядом со мной и она не дает мне горевать.
И вот в пятьдесят снова малыши играют у моих ног,
Опять мы с детьми, моя любимая и я.

Темнота сгустилась надо мной – моя жена мертва.
Я смотрю в будущее и вздрагиваю от ужаса.

Теперь я живу ради детей и ради их детей.
И я думаю о годах... о любви, которая у меня была.
Теперь я старик… и жизнь жестокая вещь.
Издеваясь, заставляет старость выглядеть глупо.

Тело дряхлеет и разваливается, величие и сила уходят.
И теперь на том месте камень, где однажды было сердце.
Но внутри этой дряхлой оболочки все еще живет молодой человек,
И снова и снова сердце от стуков пульсирует

Я помню всю радость, я помню всю боль.
И я люблю и живу! В этой жизни как прежде.
Я думаю о годах, которых было так мало
и которые пролетели так быстро.

И я соглашаюсь с упрямым фактом,
что ничто не может продолжаться вечно.
Так откройте глаза ваши, люди!
Откройте и посмотрите. Не капризный старик!
Посмотрите внимательней и увидите МЕНЯ!

[Ковальчук Ан]

Эмили Дикинсон. Есть одиночество морей... (перевод Андрея Пустогарова)

Есть одиночество морей,
сиротский степи голос,
и одиночество смертей,
но есть пустынней полюс,
когда вокруг простор глухой
и, целый мир забыв,
душа встречается с собой -
бескрайности обрыв.

Оригинал

XXV

THERE is a solitude of space,
A solitude of sea,
A solitude of death, but these
Society shall be,
Compared with that profounder site,
That polar privacy,
A Soul admitted to Itself:
Finite Infinity.

[Ковальчук Ан]

Дороти Паркер. Простые слова (перевод Андрея Пустогарова)

Ушел ты, и цвести деревья перестали,
мне море не поет, нет соловьев в ветвях,
и прячу я теперь свои печали
в простых словах.

Мой голос от тоски звучит уныло,
и дрожь любви уходит в глубину.
И ручку старую теперь я не в чернила,
а прямо в сердце окуну.

И красоту я удержать не в силах -
года идут, волос седеет прядь...
Слова просты, чтобы ты мог, мой милый,
их разобрать.

Оригинал

Little words

When you are gone, there is no bloom nor leaf,
Nor singing sea at night, nor silver birds,
And I can only stare and shape my grief
In little words.

I cannot conjure loveliness to drown
The bitter woe that racks my cords apart;
The weary pen that sets my sorrow down
Feeds at my heart.

There is no mercy in the shifting year;
No beauty wraps me tenderly about.
I turn to little words_so you, my dear,
Can spell them out.

[Ковальчук Ан]

Э. Дикинсон. Представь, из Арктики цветок...(перевод Андрея Пустогарова)

Представь, из Арктики цветок,
где холод и метели,
добрался бы, шальной ходок,
до южной параллели.
Там зной льет солнце с высоты.
на лета материк.
Там странны яркие цветы
и птиц чужой язык!
И , новым следуя путем,
еще прошел бы столько -
забрел бы в Рай. И что потом?
Как "ничего и только"?!

Оригинал

As if some little Arctic flower
Upon the polar hem —
Went wandering down the Latitudes
Until it puzzled came
To continents of summer —
To firmaments of sun —
To strange, bright crowds of flowers —
And birds, of foreign tongue!
I say, As if this little flower
To Eden, wandered in —
What then? Why nothing,
Only, your inference therefrom!

Добавлено через 6 минут
Эмили Дикинсон. Как женщины, друг другу кроны...(Перевод Андрея Пустогарова)

***
Как женщины, друг другу кроны
такие делают признанья!
Звучит секретный шум зеленый -
листвы взаимопониманье.

И тайная души растрава
для них - незыблемая ценность,
их неотъемлемое право
на откровенность.

Оригинал

The Leaves like Women interchange
Exclusive Confidence –
Somewhat of nods and somewhat
Portentous inference.

The Parties in both cases
Enjoining secrecy –
Inviolable compact
To notoriety.

Добавлено через 11 минут
Э. Дикинсон. Мы вырастаем из любви...(перевод Андрея Пустогарова)

Мы вырастаем из любви,
как из одёжки - детки,
потом найдем ее в шкафу -
фасон старинный, редкий.

Оригинал

We outgrow love, like other things
And put it in the Drawer —
Till it an Antique fashion shows —
Like Costumes Grandsires wore.